Отец как участник войны. Воспоминания о В.П.Максаковском.

Н.В.Максаковский, кандидат географических наук

Летит, летит по небу клин усталый,

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня.

(Из песни «Журавли», музыка Я.Френкеля, стихи Р.Гамзатова, 1969 г.

 

Мой отец, Максаковский Владимир Павлович (1924-2015), провел на войне, строго говоря, примерно полгода. Все началось в первых числах июля 1941 г., когда он, 17-летним парнем, окончившим только что 9 класс московской школы на Старом Арбате (в Серебряном переулке), был зачислен добровольцем и отбыл в сторону Западного фронта (фото 1). Конец его военной эпопеи – предновогодние дни 1941 г., когда он дождался контрнаступления наших войск, освободивших от оккупации район Калуги, где он вынужден был скрываться от немцев в избе у местных жителей.

pastedGraphic.png

Фото 1. Володя Максаковский в старших классах 

(примерно 1940-41 гг.).

      То есть, он был не из тех, кто прошел со своей 21-й ДНО (дивизией народного ополчения) весь ее долгий и славный путь – от самой Москвы и почти до Берлина, ибо военные перипетии на юго-западных подступах к столице, в начале октября 1941 г., навсегда разлучили его с однополчанами, дав ему – но об этом сейчас можно только гадать – редчайший шанс на выживание  (подробности см. ниже). Однако на его долю выпало несколько поистине героических месяцев – смертельно опасных, наполненных тяжелыми боями и физическими лишениями, а также пленениями и побегами. Можно только догадываться, насколько трудной ношей это оказалось для еще несовершеннолетнего человека, не имевшего никакого соответствующего опыта, и проживавшего до этого в благополучной интеллигентной семье в самом центре Москвы. На то, что современная молодежь вряд ли бы выдержала такие испытания, отец, находившийся всегда в гуще студентов и знавший её настроения, впоследствии не раз сетовал, намекая на превалирование у значительной части молодых людей чисто практических жизненных интересов и невысокий уровень их патриотизма. Но, очевидно, что каждое время кует свои типажи людей, и уже поднадоевшая фраза — «время было такое» — оказывается применимой и в данном случае. 

Итак, что же произошло за указанные шесть месяцев?  Вот что отец пишет в своих воспоминаниях (автобиографический фотоальбом «Линия жизни»). «Незадолго до начала войны мне исполнилось 17 лет. Поскольку наш год еще не призывался, многие девятиклассники записались добровольцами в Народное ополчение Москвы, дивизии которого стали формироваться в ее районах. В Киевском районе формировалась 21-я дивизия, причем центр ее формирования размещался как раз рядом с нашим домом – в школе № 59 по Староконюшенному переулку. Никогда не забуду один из июльских дней, когда мы нестройными рядами стояли во дворе этой школы, где начинался наш путь по дорогам войны. Само формирование нашей дивизии происходило в районе дачных поселков вдоль Белорусской железной дороги. Первые стрельбы состоялись под Можайском. А в начале октября дивизия заняла вторую линию обороны вдоль реки Десны на юге Смоленской области (от себя добавлю: речь идет о районе схождения территорий трех областей – Смоленской, Калужской и Брянской, это верховья реки Десны, 20 км юго-западнее города Кирова, до Москвы на северо-восток по прямой – около 300 км). И почти сразу же началось немецкое наступление на Москву, в котором дивизия понесла большие потери. Так называемый «Вяземский котел», в который попало сразу несколько советских армий, был таким тяжелым испытанием, что можно считать просто чудом, что я остался в живых. Известно, что Константин Симонов завещал своим детям рассеять его прах где-то под Могилевым или Бобруйском, где по законам войны он должен был остаться. А я мог бы завещать сделать это в Калужской области….».

Да, действительно, насколько я помню, в свои застольные тосты или же официальные выступления по случаю 9 мая отец неизменно вставлял одну и ту же фразу – про то, что его возвращение с Западного фронта зимой 1941-42 гг. было чистой случайностью, просто чудом, это был буквально один шанс из тысячи. Страшно даже подумать…Коллеги-физикогеографы из МГПИ им. Ленина, работавшие на территории Калужской области (К.В.Пашканг и др.), однажды, еще в 1969 г., преподнесли отцу деревянную шкатулку, символически наполненную той самой – калужской землей, вперемешку со старыми стреляными гильзами (ныне она хранится на Геофаке МПГУ, в мемориальном музее-кабинете, по адресу Кибальчича, 16). 

Однако, приведенная выше цитата, столь кратко описывающая первые месяцы военной эпопеи отца, может и должна быть дополнена и прокомментирована, и это вполне мне позволяет сделать ознакомление с различными прочими источниками — семейными архивами, старыми фотографиями, но главное — письмами того времени и более поздними статьями и интервью отца, цитаты из которых я буду обильно использовать. Много полезных знаний, касающихся обороны Москвы в целом, я почерпнул, естественно, в Интернете, где, к моему дилетантскому удивлению и восторгу одновременно, я обнаружил совершенно уникальные детали тех боевых операций, сопровождаемые уникальными топокартами той поры, что хорошо совпадало с рассказами отца — одно органично дополняло другое. Изучил я и изыскания краеведов Калуги и расположенного неподалеку от нее поселка Воротынск, о котором мы еще скажем позже.

Начнем с самого начала – формирования Московского народного ополчения. Его история началась 2 июля 1941 г., когда Военный совет Московского военного округа принял «Постановление о добровольной мобилизации жителей Москвы и области в народное ополчение». В течение первых дней июля в столице были сформированы первые 12 дивизий, до конца октября — еще четыре дивизии. Все они сыграли огромную роль в обороне столицы в критический для нее период (напомним: паника в Москве – 15-19 октября 1941 г.). Всего ополчение включало порядка 160 000 человек, каждый третий – с высшим или средним образованием (забегая вперед, укажем, что из 12 дивизий народного ополчения – 6 фактически погибли на Смоленской земле, а остальные, понеся существенные потери, продолжали сражаться и в дальнейшем, так что до Победы дожили лишь немногие из тех ополченцев).

И уже буквально через несколько дней — 6 июля — отец стоял во дворе 59-й школы! Всего на пункт сбора 21-й ДНО Киевского района в этот день прибыло 7660 человек. Это были, с одной стороны, рабочие (Московский Хладокомбинат, Дорогомиловский химзавод, Московский железнодорожный узел, фабрика Сакко и Ванцетти, кондитерская фабрика им. Бабаева), а также колхозники Пушкинского района Подмосковья. С другой стороны, в дивизию записались служащие Киевского района, научная и творческая интеллигенция из научно-исследовательских институтов Академии наук, театра имени Вахтангова, студии «Мосфильм» и вузов района. Было там и небольшое число 16-17 летних школьников, не достигших еще призывного возраста: так, вместе с отцом, ушел на фронт Лазарь Буфф, его близкий друг и одноклассник, вместе с которым, плечом к плечу, он провел все шесть своих военных месяцев. 

Большинство из ополченцев не имело никакой военной подготовки, там было много юношей и уже пожилых людей, но основной командный состав дивизии, частей и подразделений был укомплектован из опытных кадровых военных  и командиров запаса. Комдивом был назначен полковник А.В. Богданов, участник советско-финской войны, кавалер ордена Красного Знамени. Политический отдел дивизии возглавил известный в те годы ученый-экономист Д.Т. Шепилов, впоследствии ставший генерал-майором, а после войны — Министром иностранных дел СССР (вспомним советские времена  — «…и примкнувший к ним Шепилов…»). В конце сентября 1941 г. 21-я ДНО насчитывала около 10,5 тыс. человек. 

pastedGraphic_1.png

Фото 2. Московское народное ополчение, 1941 г.  (автор – А.Шайхет)

Как выглядели ополченцы лета 1941 г., наглядно передает эта старая черно-белая фотография (фото 2). Как видно, некоторые из будущих бойцов были одеты просто в гражданское, и имели при себе, как можно предположить, минимальное снаряжение и набор личных вещей. И мне было бы крайне интересно узнать – как в тот день был экипирован Володя Максаковский, во что был одет и что нес с собой, и что дали ему в дорогу родители (моя бабушка и отчим отца)? И что они сказали ему на прощание? Ведь никто и не предполагал, что через несколько месяцев ему придется пробираться по заснеженным калужским перелескам уже при реальном морозе…. 

На следующий же день, 7 июля, ополченцы дивизии совершили в пешем строю 40-километровый марш, и сосредоточились в лесном лагере западнее Москвы. «Здесь нам выдали обмундирование и винтовки, научили закручивать на ногах обмотки….»  (я нашел свидетельства, что это был район ныне дачного села Перхушково, для интереса своим навигатором я заложил пеший маршрут от Староконюшенного переулка до Перхушково, по Кутузовскому проспекту и Можайскому шоссе, и действительно, получилось 37 км – Н.М.). А по дороге, шагая в строю,  как вспоминал потом сам Владимир Павлович в одном из своих видео-интервью, молодые парни, уверенные в скором возвращении обратно в Москву, всячески развлекали друг друга — играли «в слова», шутили, травили байки и пр. Однако вернуться домой будет суждено лишь совсем немногим….

В конце июля ополченцы находятся еще дальше от Москвы — под Можайском, где проводятся первые тренировочные стрельбы, о чем пишет и сам отец. Здесь же будущие бойцы участвуют в подготовке Можайской линии обороны. В расположении дивизии организуется вручение боевых знамен (и, наверное, присяга была принята там же).

А в конце августа ополченцев из Можайска перебрасывают на юг – на границу Смоленской и Калужской областей, в район поселка Милятино, что к северо-востоку от Спас-Деменска, и близ трассы Варшавского шоссе. Перевозили людей на «полуторках», путь занял около 3 дней. О том, чем ополченцы занимались в этой предфронтовой зоне, можно судить по фрагменту Володиного письма тех дней: «Завтра мы опять будем копать окопы. Над нами уже смеются – мы могли бы теперь составить подробную карту почв Смоленской области..». И еще, оттуда же: «Обмундированы мы хорошо. Недавно выдали ремни. В таком виде сейчас бы заявиться в Москву. После войны всегда буду носить гимнастерку….». Впрочем, в этом послании было еще нечто любопытное: «Сегодня к нам в дивизион пришел приказ, что должны отпустить учащихся 23-24 г.р., так что возможно, что я через несколько дней буду дома, а письмо это будет идти еще пол-месяца…». Но, как видно, в связи с обострением обстановки на подступах к Москве, никого уже решили не отпускать. Фронтовые события неуклонно приближались… Вот как выглядела та почтовая карточка, датированная 30 августа, отправленная на имя отчима по его арбатскому адресу, и это была последняя весточка от Володи от лета 1941 г. (фото 3).

pastedGraphic_2.png

Фото  3. Письмо  Володи  Максаковского с фронта от  30.08. 1941 г.

Ближе к концу сентября, дивизия, уже входившая к тому времени в состав 33-й армии Резервного фронта, перебрасывается еще километров на 50 южнее, занимая назначенное ей место — во втором эшелоне левого фланга Ржевско-Вяземского оборонительного рубежа, близ города Кирова. На прилагаемой старой карте (фото 4) – это примерно посередине прогона между Рославлем и Сухиничами.

25 сентября 21-я ДНО переименовывается и становится 173-й стрелковой дивизией 2-го формирования, и именно в таком статусе она и вступает, в первых числах октября, в стадию непосредственных боевых действий (позднее она опять переименовывается — в 77-ю Гвардейскую стрелковую Черниговскую дивизию).

pastedGraphic_3.png

Фото 4. Оборона  Москвы,  по состоянию на 30.09.1941 г.

Итого, три месяца — с июля по сентябрь — ушло на подготовку. А далее следует второй — боевой этап отцовской военной эпопеи, и это еще три месяца: тяжелые бои, отступление, два пленения с побегами, а также спасительный приют в избе местных жителей под Калугой. Время действия: начало октября – конец декабря 1941 г. Место действия – вся Калужская область, от границ со Смоленской областью на западе и до края Тульской области на востоке.  

Итак, к началу октября 173-я дивизия дислоцируется в верховьях реки Десны, в 20 км юго-западнее города Кирова, а точнее – по линии поселков Хотожа-Бетлица-Зимницы-Дубровка. А немного юго-западнее проходит линия фронта (фото 4), за которой готовит свое наступление на Москву группа армий «Центр». Перед 173-й дивизией, находящейся во втором эшелоне обороны, стоят наши регулярные войсковые части. До рывка немцев на восток остаются считанные часы…

Все эти события происходят на самом краю полосы наступления 4-й танковой группы Гёпнера, которая — уже через несколько дней – ограничит, замкнет с юга, огромный «Вяземский котел», где погибнут многие тысячи советских бойцов. Нашим же ополченцам несказанно повезло: танковый клин проходит чуть стороной, и в тот ужасный «котел» их не засасывает… Хотя, если бы 173-ю дивизию не передислоцировали с прежнего расположения (на Варшавском шоссе близ Спас-Деменска), то ее бойцы, если бы вообще уцелели, неизбежно оказались в этой смертельной ловушке…

Важно также упомянуть, что отец был определен в артдивизион (точнее – 3-я батарея 63-го стрелкового полка), и являлся, по своим функциям, «замковым»: это означало, что в расчете, обслуживающем одну пушку, он отвечал за своевременное открытие и закрытие неавтоматического поршневого затвора (были еще – командир орудия, наводчик, заряжающий, установщик, снарядный и подносчик). Кстати, орудия у ополченцев оказались, мягко говоря, не самыми мощными и современными: «Я оказался в противотанковом артиллерийском дивизионе, на вооружении которого были 37-миллиметровые пушки шведской фирмы «Бофорс», взятые нами в Польше в 1939 году…».

Еще он был вооружен, как и большая часть тех ополченцев, старой винтовкой со штыком, как он сам пишет, — «дореволюционной винтовкой образца 1890-х гг.» (я прояснил, что речь шла о модернизированной трехлинейной винтовке Мосина 1891/1930, весом около 5 кг, с магазином на 5 патронов, при длине со штыком – 150 см, что лишь немного уступало росту самого нашего бойца).

И вот, 2 октября начинается наступление немецких танковых частей группы «Центр» на Москву (операция «Тайфун»), враг переходит через Десну. Как регулярные части первого эшелона, так и ополченцы, включая 173-ю дивизию, вступают в неравный бой с превосходящими силами противника и не выдерживают этого натиска. С боями наши начинают отступать, и к вечеру 4 октября занимают новый рубеж обороны – примерно в 30 км восточнее, на реке Болва, в районе Людиново (на приложенной карте — это немного юго-западнее Сухиничей). Однако противник наступает стремительно: в этот же день, 4 октября, он захватывает Киров и Спас-Деменск, что к северу от Людиново, и почти параллельно с этим он продвигается в сторону Жиздры, обходя Людиново уже с юга. 5 октября новые рубежи нашей дивизии подвергаются мощной атаке, идут тяжелейшие бои, причем фронт наступления противника оказывается значительно шире полосы обороны 173-й стрелковой дивизии, т.е. фланги дивизии как бы «захлестываются». Ухобичи, Гавриловка, Маклаки, Космачево, Старобужский, Заболотье, — вот названия небольших калужских деревень, вокруг которых разворачиваются те ожесточенные сражения. В итоге весь указанный район, примерно 6 октября, оказывается в немецком окружении. Командир 173-й дивизии принимает решение прорываться лесами на восток — к Сухиничам, и за пару дней уцелевшим ополченцам это в основном удается. 

Думаю, что именно на этом этапе два наших бойца теряют связь с родной дивизией. Вот как сам отец описывает события, произошедшие в начале того злополучного октября, привожу несколько цитат из разных его статей-воспоминаний: «…мы несли большие потери, подверглись бомбардировке вражеской авиации, атакам пехоты под прикрытием танков…бои были лютые, началась схватка, в которой силы дивизии были ослаблены…командир дивизии отдал приказ оставить пушки и отступать небольшими группами…..мы закопали пушки в лесу, лишив их затворов…..вскоре мы оказались в тылу у немцев….сначала отступали всей дивизией, потом нашим артдивизионом, потом батареей, а потом мы остались вдвоем с моим другом-одноклассником….мы  с Лазарем Буффом были посланы в разведку наблюдать за передвижением немецких мотострелков, а вернувшись на условленное место, никого из группы не нашли….так мы остались вдвоем и решили идти вдоль полотна железной дороги на Москву, …таких как мы, шли тысячи…».

Что касается дальнейшей судьбы 173-й дивизии, то выйти из окружения удается примерно половине всех бойцов (4,5 тыс.), которые продолжают воевать на Калужской и Тульской земле, защищая подступы к столице, в 1942 г. дивизия перебрасывается на Сталинградский фронт, и т.д.

В итоге, отец с другом, оторвавшись от своих, начинают уже свое собственное «военное путешествие». Впереди полная неизвестность, немцы продолжают быстро наступать на северо-восток по территории Калужской области, стремясь к Москве, и уже 12 октября в зоне их оккупации оказывается Калуга с окрестностями — те места, где как раз и находятся Володя и его друг. В районе Сухиничей они первый раз, на целых пять дней (12-16 октября), попадают в плен, их содержат в местной школе. Вот выдержка из одного из писем отца, написанного им родне сразу же по возвращении с фронта, в начале января 1942 г.: «Найдите на карте небольшой кружочек – ст. Сухиничи. Здесь в середине октября я лежал на грязном полу одного из классов местной школы, или во дворе этой школы, в слякоти, в первый снег, занимался печением на костре картошки,……ничего кроме нескольких печеных картошек и куска полусырого мяса не ел за пять дней,….грязный, в одежде, полной насекомыми, которые не дают ночью спать….». 

Но друзьям удается бежать, и они продолжают пробираться в сторону Калуги. И вот, немного не дойдя до нее, они – совершенно случайно – оказываются в деревне Доропоново, что к северу от Воротынска. И поскольку друг отца серьезно заболел, то надо было где-то переждать время и подлечиться, и они три недели укрываются у местных жителей. Вот еще одна цитата из того же письма Володи Максаковского своим родным: «С 20 октября до 3 ноября, ухаживая за почти умирающим Бюффоном (школьное прозвище Лазаря Буффа – Н.М.), днем прячась от немцев, ночуя в конторе на сене, все делал для того, чтобы Бюффон быстрее поправлялся, чтобы можно было двинуться к фронту, пробраться к своим, послать о себе весточку..» (и действительно, в семейном архиве нашлись только письма, относящиеся либо к июлю-августу 1941 г., либо ко времени уже после возвращения Володи с фронта, — так что я почти уверен, что целых четыре месяца никто о нем ничего не слышал – Н.М. ).

Известны имена тех добрых людей из Доропоново. Во-первых, это был председатель местного колхоза Петр Цуканов, приютивший, поначалу, обоих солдат в  правлении, и во-вторых, хозяйка того дома, где парни отсиживались после того, — Домна Петровна Фролова (после войны родители моего отца, в знак благодарности, не раз приглашали ее к себе в гости Москву, помогая чем могли). «Бездетная Домна Петровна полюбила нас как сыновей….». Причем, многие соседи знали о скрывающихся в доме солдатах, но оккупантам, которые иногда наведывались в этот поселок, их никто не выдал. Кстати, Доропоново лежит на высоком холме, с которого, как объяснили калужские краеведы, местные жители могли вовремя увидеть приближающийся немецкий патруль (вот она, спасительная роль местного рельефа! – ведь имелось несколько минут для того чтобы надежно укрыться). 

И еще одна интересная деталь (также из воспоминаний отца): чтобы не искушать судьбу, друг отца — Лазарь Буфф — стал зваться на селе обычным русским именем — Миша. Понятно, что попади он случайно в руки к фашистам, искоренявшим евреев всеми возможными способами, его судьба оказалась бы, мягко говоря, незавидной.

По выздоровлении «Миши» (уже в самом начале ноября) друзья покидают Доропоново, не подозревая, что совсем скоро они опять вернутся туда же. В надежде перейти фронт и попасть к своим, они пытаются обойти Калугу с юга и лесами двигаются на восток, к границам Тульской области.  Они не подозревают, что в это время к Туле с юга рвутся танковые соединения генерала Гудериана. В ноябре подступы к Туле превращаются в сущий ад (кстати, город был окружен, но взят так и не был). Однако нашим героям, недавно счастливо ускользнувшим из «Вяземского котла», суждено было избежать и этого «танкового ада».

В уже цитировавшемся «отчетном» письме Володи, от начала января 1942 г., о тех событиях написано так. «С 3 ноября — семидневный трудный путь к городу  Алексину (расстояние от Доропоново до Алексина составляет около 100 км – Н.М.), ночевки по деревням, целые дни в пути на морозе в 30 с лишним градусов, с мокрыми ледяными ногами, которые потом приходилось класть в печь, чтобы отогреть. ….Числа 10-го при попытке перейти фронт встреча с немецким патрулем, спасение только чудом, благодаря скромным познаниям в немецком языке…».

Однако, где-то в районе Алексина, не дойдя до Тулы примерно 60 км, наши беглецы попадают в руки немецкого карательного отряда, и случается это, как следует из записей отца (который скрупулезно, как легко заметить, отмечает все ключевые даты), 16 ноября. Колонну из нескольких сот пленных, под охраной часовых с собаками, гонят на запад – на Юхнов. По пути – ночевка в деревне Макарово, небольшом селении на стыке  Калужской и Тульской областей. О том, что было после, отец рассказывал так, и это был, наверно, самый яркий эпизод его военной эпопеи, прочно вошедший в семейные анналы: «Попал я в деревню Макарово. Нас заперли в рассохшийся овин. Ночью убежали несколько человек, в том числе и мой друг. Когда я перелезал через стенку овина, часовые заметили меня и схватили. Это было часов в 12 ночи. Меня часовой отвел  к офицеру, который бросил короткое —  «morgen erschießen» — «завтра расстрелять» (отец, как уже говорилось, неплохо знал немецкий, и тут он все понял сам…). Потом опять заперли в овин, у меня не было выхода. Я нашел клиноподобное отверстие в бревнах, но чтобы пролезть, надо было снять ватник. Я снял его и в одном свитере пролез. Когда понял, что по мне не стреляют, побежал со всех ног. Мороз 30 градусов, кругом метель. Был я в тонком свитере, без шапки, варежек, в старых полуботинках и летних носках. Бежал без дороги, по глубокому снегу, километра три, попал на окраину какой-то деревни, где в одной избе светилось окно. Я постучал, открыл мужчина, и меня приютили на ночь. Утром дали что-то из одежды. Шел я еще несколько дней и оказался в Доропоново на час раньше Лазаря. Там было спасение…» (друзья перед своим ночным побегом из овина уговорились встретиться именно тут, и им обоим, но уже порознь, пришлось проделать этот путь на запад примерно в 50 км! – Н.М.).

И здесь, как говорится, немного о погоде. Да, действительно, ноябрь 1941 г. выдался для Центральной России достаточно суровым, что, кстати, серьезно ограничивало немецкое наступление под Москвой. Так, упомянутый немецкий генерал Гудериан в своих мемуарах указывает, насколько сильно, на подступах к Туле, ему мешали сильные морозы, называя, конкретно для 13 ноября, температуру в минус 22 градуса. В общедоступных источниках в Интернете я лично обнаружил, что тот ноябрь был, хотя и холодным, но не катастрофичным: 17 ноября 1941 г., то есть в день отцовского побега из овина, в тех краях было минус 10. У отца же, как следует из приведенных выше цитат, на дворе стоял мороз в 30 градусов. (Кому верить? Впрочем, стоит ли мучиться вопросом – насколько легче было бы бежать по глубокому снегу, да и без верхней теплой одежды, при минус 10, а не при минус 30 градусах…).

Однако после успешного побега из Макарово, на пути в Доропоново, у отца были еще испытания, и опять – все кончилось благополучно: «Через пару дней в деревне Ястребовка своевременный уход при появлении немецкой машины. В этой деревне через полчаса были расстреляны 30 таких же как я, которым приказали бежать и которых как зайцев перебили из автоматов. А при переходе Оки я попал под выстрелы немецкого патруля…».

Примерно 19-20 ноября беглецы опять оказываются в теплом доме у Домны Петровны, где они более месяца дожидаются, вместе со всеми местными жителями, долгожданного освобождения. Из воспоминаний: «29 декабря 1941 года кругом бои, горела Калуга, пришли первые наши лыжники в маскхалатах, с автоматами. Радости нашей не было предела. Их командир приказал нам идти в Перемышль на сборный пункт».

Итак, в самом конце декабря 1941 г. Красная Армия, в ходе контрнаступления, освобождает Калугу и весь этот район. Отец и его друг возвращаются на поезде по железной дороге, уже со стороны Тулы, в опустевшую Москву. Таким образом, кольцо замкнулось – 17-летний Володя Максаковский ушел с другими ополченцами на запад, по «Можайке», а вернулся уже с юга, вместе со своим верным товарищем (и, хотя формально ему еще оставалось 17 лет, можно предположить, что за полгода он повзрослел лет на 10…). Суммарную протяженность описанного кольца, с учетом всевозможных зигзагов при пешем, автомобильном (полуторки) и  железнодорожном передвижениях, я определил по карте примерно в 900 км. Сегодня, в мирное время, это расстояние вполне можно покрыть за три дня на машине, переночевав пару раз где-то в пути. Тогда же каждый пройденный километр представлял для жизни огромную опасность…

Отец оказывается в Москве в первых числах января 1942 г. Отчим, получивший на войне ранение, а также мать, бабушка и сводная сестра, пребывали в то время в эвакуации на Урале, куда Володя вскоре и направился. А тогда пустую квартиру на Старом Арбате ему открыл управдом, не сразу признавший своего жильца (Староконюшенный, 19, кв. 85 — в этой квартире он жил до самых последних своих дней, а поселился в ней, вместе с семьей, в 1937 г.).

Уже говорилось, что родные несколько месяцев о Володе вообще ничего не знали, и лишь в начале января телеграмма о его благополучном возвращении домой достигла Челябинска. Радовались все безмерно, и особенно мать Володи, моя бабушка, которая, по словам очевидцев, от своих переживаний «превратилась в четвертинку». Та самая краткая телеграмма, посланная в Челябинск одним из близких друзей семьи, – «Володя уже в Москве» — является настоящей семейной реликвией.

На этом боевая часть военной эпопеи для моего отца закончилась. Однако не прервалась его связь с армией: сразу после окончания 10-го класса последует обучение в трех разных военных училищах (на артиллериста, военного топографа и военного химика), с перерывом, правда, на лечение серьезной болезни (очевидно, что фронтовые лишения даром для отца не прошли). Этот «военно-учебный» период жизни Володи Максаковского, плавно переходящий в мирную жизнь – обучение на Геофаке МГУ, четко прописан в его воспоминаниях: «Весной 1942 г. я попал по призыву в военное училище. Это произошло после окончания, фактически экстерном, средней школы в г. Челябинске, где наша семья находилась в эвакуации. Это было гвардейское минометно-артиллерийское училище, находившееся в г. Миассе. Но его закончить не удалось из-за серьезного заболевания. После излечения, весной и летом 1943 г. был рядовым 47-го военно-топографического отряда МВО, в Московской области. В августе 1943 г. снова был направлен в военное училище, которое называлось КВУ — Калининское военное училище химических войск Красной Армии (фото 5).  Одно время КВУ дислоцировалось под Москвой, в Косино, а затем было переведено в Кострому. После его окончания летом 1946 г. большинство курсантов было демобилизовано (включая и отца — Н.М.). О КВУ у нас остались самые лучшие воспоминания – и о командирах, и о курсантах, и о занятиях, и о художественной самодеятельности. В КВУ я написал много стихов, эпиграмм и песен. У меня в архиве до сих пор хранится сборник этих стихов и песен, оформленный моим товарищем – курсантом  Маратом Самсоновым, который в дальнейшем стал Народным художником СССР. Вспоминаю также, что хотя меня учили на химика, к этому предмету никакого интереса у меня не было. Зато явно проявился интерес к географии. Вспоминаю, как меня ставили спиной к карте, по которой задавали вопросы…».